Периодически я заглядываю в украинскую сеть — увидеть, что говорят те украинские люди, что ещё решаются говорить вслух.

Такие есть, хотя таковых всё меньше.

В минувшие дни развернулась колоссальная дискуссия в связи с известиями о концлагере в Петропавловской Борщаговке.

С абсолютной брезгливостью наблюдаю, как украинские власти развернули свой антикриз.

Конечно, галдят они тысячеголосой сворой ботов и не менее многочисленных полезных идиотов: всё это спецоперация ФСБ. Разумеется, постановочный спектакль. Медики — фейковые, но вообще предатели Родины, даже если не фейковые. 14-летний несчастный, которого удерживали в подвале, оказался «подонком, оскорбляющим «воинов света», и вообще сам виноват.

Однако этой предсказуемой демагогией пожар в соцсетях никак не тушится. Люди, ещё не утерявшие представления о чести и совести, упрямо — зачастую на отличном украинском — вопрошают в комментариях: то есть удерживать людей, калечить их, избивать — это законно? Вас, фактчекеров, интересует только, настоящая ли скорая помощь? Всё остальное — в порядке вещей?

В социальных сетях Украины фиксируется ситуация, давно невиданная: народ взбешён. Боты и полезные идиоты тонут в этом море реального человеческого гнева.

По украинским сетям бродят издевательские памятки, где украинцам сообщается следующее.

Если о нарушении прав человека сообщают в России — это, конечно же, доказательство «преступной сущности российского режима». Если же чудовищные вести идут с Украины — сначала выясни, не было ли там «российского следа». Если след пока не обнаружен — подожди: его скоро найдут. Если появились видео и свидетельства — потребуй доказательств. Желательно таких, которые лично тебе понравятся. Если доказательства всё-таки появились — объяви источник пророссийским. Если источник оказался западным — скажи, что его неправильно перевели. Если украинский журналист задаёт неудобные вопросы — он работает на Кремль. Если журналиста избили — сначала выясни, не спровоцировал ли он кого-нибудь своей камерой. Если журналист не задаёт вопросов — значит, он понимает ответственность момента. Если кто-то требует расследования — спроси, почему он не требует расследования российских преступлений. И главное: никогда не позволяй универсальным правам человека мешать геополитически правильной позиции. «Мы не позволим врагу использовать наши пыточные для дестабилизации ситуации в стране!»

Украина горько смеётся сама над собой.

Выздоровление ли это? Я не знаю.

Но здесь я на минуту остановлюсь, вспоминая про первые обмены пленными в бесконечно далёком 2014 году — я участвовал в них, я видел их.

Я пробовал тогда писать о том.

О том, что пленные, передаваемые украинской стороной, чаще всего никакие не ополченцы и уж тем более не демаскированные «ихтамнеты», а самые обычные малороссийские активисты — студенты, работяги, интеллигенты, не принявшие неонацистский реванш. Практически все они проходили через пытки. Многие — через пытки исключительные, в специально созданных уже тогда, летом 2014 года, пыточных.

В то время как наша сторона передавала реальных украинских добровольцев, военных, которые — все как один — лучились здоровьем и демонстрировали поразительную какую-то наглость (не скрывая, что всё равно вернутся в Донбасс и всех там добьют, но для начала передушат всех, кто смеет противиться им на остальной территории Украины).

Но когда я говорил об этом, даже те в России, что в целом готовы были принять саму обоснованность прорусского сопротивления на Украине, сетовали: «Захар, ты пристрастен».
Мне возражали: «Ну не может быть так, что с той стороны везут битых-перебитых, ни в каких военных преступлениях не повинных активистов, а мы меняем их на отлично раскормленных в плену и готовых вернуться на фронт неонацистов!»

«Ты, Захар, — говорили мне, — выступаешь как пропагандист, а надо честно подавать информацию».

Честно — это когда «все друг друга стоят!».

Мне хотелось кричать, что не могут стоить друг друга фашисты и антифашисты, но толку-то: у нас на крики реагировать не принято.

Когда же я попал в первые пыточные, устроенные добробатами подвалы, и увидел тех, кто там орудовал, я, признаться, писать об этом даже не стал.

У меня недостало на то моральных сил.

Я начал тогда собирать свой первый ополченский батальон.

К правде не была готова ни наша психика, ни тем более психика людей Украины, ещё пребывавших в «постмайданных» своих иллюзиях.

Сколько же неповинной крови с тех пор было пролито!

Сколько мук претерпели с тех пор тысячи и тысячи малороссийских людей, рискнувших быть против новой, обезумевшей Украины.

Как же их жгли и топтали, пока досужие, наивные или откровенно глупые люди здесь, в России, мычали свою привычную песню: «А чего вы там не восстали, хохлы?»

Они восстали. Они восставали из года в год.

Просто мы увидели один сожжённый Дом профсоюзов в Одессе, а на Украине по такому дому было в каждом большом городе. Просто того пепла мы уже не разглядели и тех воплей убиваемых не расслышали.